☕ Ультрамариновый Кофе для Калуги и Обнинска

Закатный роман Мастера

«Незаконное явление» — так назвал Булгакова восхищавшийся им Пастернак (tpuh.narod.ru/yanovsk4.htm) — по аналогии, видимо, с пушкинским «… как беззаконная комета в кругу расчисленных светил». Однако…

Закатный роман Мастера

«Незаконное явление» — так назвал Булгакова восхищавшийся им Пастернак (tpuh.narod.ru/yanovsk4.htm) — по аналогии, видимо, с пушкинским «… как беззаконная комета в кругу расчисленных светил». Однако недавние те-лелекции на канале «Культура», посвященные «Мастеру и Маргарите», продемонстрировали, что писателя «рас-числяют», пытаясь навязать ему явно неподходящее место на наспех намалеванном небосводе мировой литературы.
  
Чего стоят хотя бы названия лекций!

А. Кураев: «Мастер и Маргарита»: за Христа или против?»

А. Ужанков: «Прелестный роман «Мастер и Маргарита»; в аннотации обещано толкование скрытых смы-слов романа, «прелесть» же понимается архаически — как «прельщение», совращение от злого духа… такие, стало быть, скрытые смыслы выуживает Ужанков.

Но не то беда, что расчисляют скверно и тенденциозно — тем живут. Гораздо хуже, что делают это «незаконно», оперируя чем угодно, но только не строками и страницами итогового текста романа.


Манера взахлеб ссылаться на черновые варианты романа, на воспоминания друзей и недругов автора, на детали его биографии, «незаконна», прежде всего, потому, что настоящий, вершинный роман парадоксален во всем — в том числе, в своей ортогональности к первоначальному замыслу, к первотолчку; в своем несовпадении с результатами предварительной работы.

Настоящий роман, как и дерзкий научный прорыв — это взрыв в ноосфере, так что, скажите, насущнее: тех-нология подготовки взрыва или суть и мощность его? предшествующее или последующее состояние ноосферы? Но во всех лекциях, включая прочитанные признанным булгаковедом М.Чудаковой, анализ романа был подме-нен рассуждениями о том, что вокруг да около него, и знаменитый принцип Оккама оказался не просто в заб-вении, а в попрании.

Однако ж, полноте! — можно возразить, — рождение замысла и трансформация его в процессе творчества — разве это не важно?

Важно! Только следует помнить, что размножение подобных сущностей — это всего лишь попытка инвен-таризации оборудования в алхимической лаборатории творца. И следует понимать, что даже самая доскональная инвентаризационная ведомость ни на ангстрем не приближает к ответу на вопрос: как, каким образом, почему — от смешения каких несмешиваемых реагентов, от особой ли жаркости пламени или от немыслимой алости его, зажелтело на донышке тигля золото невообразимой ранее пробы?

И даже будь нам доступен подробнейший отчет самого творца, заверенный чуть ли не нотариально, он ни-чего не прояснил бы или прояснил гораздо меньше, чем вырвавшийся у другого творца вскрик: «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!» — ибо у чуда нет предыдущих вариантов, генезиса и предыстории, у чуда есть только явленность.

Явленность «Мастера и Маргариты» — это читаемые и перечитываемые страницы на всех языках мира, это невыполнимое — но выполненное! — обещание Елены Сергеевны Булгаковой дожить и издать; это «рукописи не горят», преосуществленное в непривычно великодушное разрешение вождя оставить вдове архив вроде бы опального писателя… это, наконец, визиты к умирающему Булгакову «маршала от литературы», Фадеева — во исполнение, конечно же, поручений зловещего ценителя подлинных, а не им же «назначенных» гениев.

  Но хватит, хватит «говорить и спорить», все нужное — и гораздо лучше — скажет текст романа…

Стоял ли перед Понтием Пилатом Иисус Назаретянин, Сын Божий или Иешуа Га-Ноцри, сын неизвестного отца, предположительно, сирийца, диагноз — по доктору Булгакову — один и тот же.

Диагноз страшный: мир наш не достоин ни евангельского Иисуса, ни романного Иешуа.

Потому что мир наш — мелок.

В нем нет Добра, есть лишь необременительное милосердие.

Но и Зла нет тоже — только корыстолюбие, трусость и «квартирный вопрос».

А уж просветленной радости нет и в помине, ведь не отнесешь же к таковой упоение «порционными судач-ками, а натюрель», сыплющиеся с потолка червонцы или вороватый визит к «актрисе разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько»… светлой радости нет, но зато иногда, среди копошенья упоенных, как memento mori возникают «… за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, яду мне, яду!..».

Романный московский мирок, этот «бульон», кипящий в «кастрюльке», ограниченной Садовым кольцом, лишен самого (на взгляд историков) существенного, чем характерны 30-е годы. Где передовики, где вредители, где лозунги, бодрые песни, марши, митинги и демонстрации? Где неоспоримые успехи индустриализации? — разве что трамвай, под которым оказался Берлиоз.

И вот в мирке, где нет ни Добра, ни Зла, со своею разношерстной свитой появляется импозантный полиглот, внук «поганой старушки», получивший от нее в наследство «поразительные травы». Коими и лечится от сифи-лиса, приобретенного на любовном свидании с «очаровательной ведьмой» в далеком 1571 году (сомневающих-ся в наличии у Воланда столь непрезентабельной болезни прошу перечитать его сетования на боли в колене из главы 22, «При свечах»).

Нет, это не Князь Тьмы! Этот внучок «поганой» бабушки не тянет на Властелина Мирового Зла, да и на вершителя его не тянет. Да он, если вчитаться, и не злодействует вовсе! — это, скорее, наблюдатель, вечный ре-визор, контролер, никого не искушающий — сами уже достаточно искусились, и никого к дурному не склоняю-щий — потому как сами давно склонились. Ибо сами, ведая! творят такое, за что непременно воздастся.

И воздается.

Злодеям непритязательным и бесталанным — забвением.

А самодовольному и бесталанному Берлиозу воздается вроде как бы и бессмертием — не истлевающим су-ществованием его отрезанной головы в виде кубка, но не хотелось бы мне для моего черепа такого бессмер-тия… куда как лучше: «Бедный Йорик! Я знал его, Горацио…»

Тем же, кто злодействовал с огоньком, азартно, с выдумкой, с размахом, дано раз в году восстать из гробов, из праха и покружиться на балу, где в звуках скрипки Вьетана — вальсы Штрауса, где бьют фонтаны из шам-панского… какая усмешливая перекличка с мандельштамовским «и вальс из гроба в колыбель переливающей как хмель»!

Но заметьте: почти три десятилетия 20-го века на веселье в пятом измерении «нехорошей квартиры» представлены скупо.

Только Фрида, задушившая своего младенца с замеченной распорядителями бала новизной; да некто безы-мянный, в коем, впрочем, легко угадывается Генрих Ягода, — согласно одному из пунктов обвинения на одном из известных процессов — обработавший парами ртути стены кабинета своего преемника, Николая Ежова.

И все. Не было, на взгляд Воланда, в 20-м веке других оригинальных злодеев.

Зло стало массовым, привычным и банальным; мир ожесточился, упростился и измельчал.

Воланду заметно надоел такой мир, он устал от него. Экий, посмотрите, «драйв» у его подручных! Как энергичен Азазелло (хотя «лет» ему никак не меньше, чем шефу) — он все время что-то делает, кого-то уговари-вает, кому-то бьет морду, кого-то убивает, наконец… А Воланд лишь наблюдает, вновь и вновь убеждаясь, что в мире ничего не меняется, что коллекцию гостей на балу пополнить некем — вот и выходит он в сверкаю-щий, наполненный вакхическими восторгами зал прихрамывая, опираясь на шпагу, и лишь на миг, после риту-ального, прощального тоста, предстает «каким положено»… и все — вновь грязная, заплатанная ночная рубаха. Мероприятие состоялось, парадная хламида больше не нужна.

Считанные разы гремит его мефистофельский бас, звучит леденящий кровь смех. Считанные разы оживля-ется этот уставший скептик, вечный путник, вечный наблюдатель.

« — В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Берлиоз, — большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

— Позвольте вас поблагодарить от всей души! … За очень важное сведение, которое мне, как путешествен-нику, чрезвычайно интересно, — многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак».

Каково?! На шестой части суши насаждается омерзительно вульгарный материализм, а Там, Откуда явился Воланд, Там, Куда показывает его многозначительно поднятый палец, это «очень важное сведение» внове?! Но ведь когда Кант убедительно опроверг все пять доказательств существования Бога, принадлежащих, по утверждению католических богословов, Фоме Аквинскому (шестое доказательство, кстати, Кант не создавал, Булгаков приписал ему это деяние ошибочно или в шутку) — Воланд поспешил гениального философа навестить!

Не говоря уже о том, что в драматически переломный момент истории человечества, когда Иешуа стоял пе-ред Понтием Пилатом, Воланд смирненько прятался за колонной и внимательнейше все запоминал.

Но на шестой части суши Кантов нет, ничего поворотного (по Булгакову) не происходит, поэтому Воланд посещает Москву вполне планово, согласно давно составленному и «утвержденному» графику: предыдущий ежегодный бал давали в какой-то другой столице, а следующий будет дан еще где-нибудь. Тем не менее, све-дения о ранее не отмеченном возникновении поголовно атеистической страны может, вероятно, стать изюмин-кой-отправляемого Туда отчета… однако Воланд вскоре обнаружил «изюминку» куда более пряную.

« - О чем роман?

— Роман о Понтии Пилате.

Тут опять закачались и запрыгали язычки свечей, задребезжала посуда на столе, Воланд рассмеялся громовым образом…
 
— О чем, о чем? О ком? — заговорил Воланд, перестав смеяться. — Вот теперь? Это потрясающе! И вы не могли найти другой темы?..»

И все же роман Мастера — это поворотный момент, и Воланд немедленно «передает» рукопись на прочтение Иешуа, но дальнейшую судьбу писателя и его возлюбленной не определяет.

«Зло», наградив Маргариту за труды на балу, отпущенные ему полномочия исчерпало.

Решать будет Добро — Иешуа, и Воланд предвидит, как именно решать: «… роман ваш принесет еще сюр-призы. — Это очень грустно, — ответил Мастер. — Нет, нет, это не грустно, — сказал Воланд, — ничего страшного уже не будет…»

Иешуа прочитал роман; Левий Матвей передал Воланду просьбу Учителя наградить Мастера и Маргариту покоем… и… «Передай, что будет сделано, — ответил Воланд…»

Краткий, энергичный ответ — так отвечает вышестоящему вышколенный нижестоящий.

Никаких «Постараюсь», тем паче: «Ну, так уж и быть»…

Итак, «…будет сделано», но вспомним, как это было сделано?!

Азазелло убил Мастера и его подругу (« — Отравитель, — успел еще крикнуть Мастер»).

А это означает, как не неприятно такое признать, что Добро попросило представителя «Зла» вознаградить двух страдальцев, предварительно их умертвив.

Или, скажем мягче, прекратив их земное существование.

Но мне не неприятно такое признать, потому что из земного существования путь один — в землю. Из праха — в прах. Из тлена — в тлен… А бытие писателя, угадавшего, узревшего истину — уже не вполне земное. И потому для смирившегося со своим несчастьем пациента, томящегося в соседней с Иванушки Бездомного па-лате — внезапная смерть… для чуть было не смирившейся со своим несчастьем тайной его подруги — внезапная смерть…

Зато для преображенных возлюбленных — вечный покой.
Но не кладбищенский сон и не райская праздность, а деятельное бессмертие: книги, размышления, беседы с великими умами прошлого… и цветущий сад… ну, конечно же, как без Чехова? — вишневый! — и никакие Лопахины под топор его не пустят.

Мастер и Маргарита заслужили и это преображение, и это счастье.

Он — прозрением, соразмерным прозрениям пророков.

Она — любовью, соизмеримой с той, что благословил апостол Павел в своем первом Послании к коринфя-нам.

Но самое удивительное, что света оказался достоин освобожденный Мастером Понтий Пилат — он пошел с Иешуа по бесконечной лунной дороге, и услышал не просто слова прощения (воистину, Иешуа — это всеохва-тывающее, всеобъемлющее Добро!), а утешительную ложь, что и казни-то никакой не было, то есть не за что и прощать!

За что ему эта, лучшая из лучших, награда? За то лишь, что покарал Иуду из Кириафа? За то, что захотел помочь Иешуа, посчитав его целителем, способным избавлять от приступов мучительной мигрени? Да, и за это тоже. А еще за две тысячи лет раскаяния, за двухтысячелетнюю прикованность к ненавистному прокуратор-скому креслу, за две тысячи лет беспомощных жалоб на ненавидимые им «… бессмертие и неслыханную сла-ву».

Но, в основном, за то, что «всадник Золотое копье», карьерист, верой, правдой и пролитой кровью служив-ший всесильному государству, вдруг, на склоне жизни и карьеры, ощутил возвышающееся над всеми мысли-мыми государствами — величие Добра.

Прощенная вина служаки, всадника Понтийского Пилата — трусость.

А не прощенная слабость творца, Мастера («- Он не заслужил света, он заслужил покой, — печальным голосом проговорил Левий») — отречение, пусть ненадолго, от своего творения (" Он мне ненавистен, этот роман, — ответил мастер, — я слишком много испытал из-за него»)

А в чем же вина Иванушки Бездомного, за что его каждое полнолуние мучает один и тот же жуткий сон: «Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце… потерявшего разум Гестаса»?

Ведь и Бездомный раскаялся, бросил писать скверные стихи; на творчество, ему недоступное, он уже не за-махивается.

Но как, скажите, человек, признавший свою невежественность (глава 13, «Явление героя»), всего-то через несколько лет стал профессором, сотрудником Института истории и философии, в штат которого без ведома идеологического отдела ЦК ВКП (б) и уборщица не попадала?

И какими темами мог заниматься «красный профессор» удобного для той власти рабоче-крестьянского происхождения?..

Но Булгаков милосерден: всего один успокаивающий укол, и в потоках лунного света к Иванушке приходят Мастер и Маргарита, утешают… и «Его исколотая память затихает…»

Да, Булгаков милосерден!

Визит Воланда наделал в Москве много шуму, но основы мирка не потряс. «Бульон» опять забулькал во все той же «кастрюльке»… а доносчик Алоизий Могарыч — так вообще получил повышение… а другой доносчик, барон Майгель, единственный, кто пал волею «темных сил» — какое, однако ж, беззлобное «Зло» в этих силах! не то, что в наших земных, охотно именуемых светлыми… так вот, барон Майгель получил быструю и легкую смерть вместо мучительной, приуготовленной ему чекистами

Получил на целый месяц раньше — да и ладно, для основ мирка безвредно…

Это свято место всего лишь не бывает пусто, а на место доносчика всегда огромный конкурс.

И все, как-будто ничего и не было, и одно только никак не укладывалось в простенькую, без фантазий, вер-сию Лубянки о «массовом гипнозе» — это исчезновение Мастера и Маргариты.

Ах, как бы хотелось Михаилу Афанасьевичу Булгакову и его любимой исчезнуть вот так же, умчаться на летящих конях в неописуемое, но волшебным пером описанное прекрасное далёко!

Иное, непривычное, но изумительно стройное устройство мироздания описал нам Булгаков.

Есть Кто то, им не названный, Кому подчинены и свет, и тьма, и покой.

Есть какое-то «где-то там» — для незаурядных злодеев, раз в год приглашаемых на бал, вроде бы ослепи-тельный, однако по сути своей купецки-ухарский, сходный с забубенными разгулами в ресторане, где дирек-торствует вполне земной Арчибальд Арчибальдович.

Нет Зла надмирного, зато кошмарно много зла земного.

Но есть надмирное, всепрощающее Добро — Иешуа, Иисус.

Да, не канонически-церковный Иисус, скорее, толстовский Иисус, приемлющий, во имя милосердия, даже очевидную, но такую спасительную ложь.

Но кто сказал, что «Божественная комедия», созданная гением Данте Алигьери, из римского рода Элизеев, в описаниях своих достовернее божественной трагедии, созданной гением Михаила Булгакова, из рода право-славных священников и богословов?

И кто сказал, что не может быть деятельного покоя, деятельного бессмертия, уготованного для великих творцов, к коим, без сомнения, Булгаков относил и себя.

Высокомерие?! Да разве может быть высокомерной такая отчаянная, такая закатная мечта измученного творца!

Мечта-отклик, мечта-ответ на пронзительные строки Фета: «Не жизни жаль с томительным дыханьем, / Что жизнь и смерть? А жаль того огня, / Что просиял над целым мирозданьем, / И в ночь идет, и плачет, уходя».

— Да, плачет, — словно отвечает булгаковская мечта, — но все же счастлив тем, что уходит в покой несуетной работы, в покой ничем не отягощенной любви.

10.03.12
Марк Берколайко
доктор физико-математических наук, профессор кафедры «Финансы и кредит» ВГУ, директор по развитию Инвестиционной палаты, г. Воронеж
*Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
X

*После отправки комментарий должен пройти модерацию

Имя

E-mail

Комментарий

Новости
Смотреть все Новости »
Комментарии
Первый баннер
Второй баннер
Третий баннер
Четвертый баннер

Sponsored content

Выбор редакции

+
...и еще материалы
X
Все Новости Новости Калуги Новости Обнинска Статьи Аналитика От первого лица Авторы Блоги Фоторепортаж Пресс-релизы Комментарии